Подведем итоги. В зрелой поэзии Ахматовой и Мандельштама чувство историзма  проявляется,  прежде  всего,  как  эстетическая  реакция  на  катастрофические события современности (I мировая война, революция 1917 г.,  террор  1930-х  гг.,  II  мировая  и  Великая  Отечественная  войны).  Катастрофический ход истории воспринимается в их поэзии как деформирующее мир  и  человека  начало,  и принцип  деформации  получает  многостороннее  воплощение  в  художественном  мире  и  Ахматовой,  и  Мандельштама.

Подробнее...

Наконец, следует остановиться на развитии в современной поэзии формы детализированного повествования (нередко перетекающего в перечень, каталог деталей, значимых  для  автора  и,  по  мнению  автора,  для описываемого им времени), активно использовавшейся и в интимизированном эпосе акмеистов. 

Подробнее...

Еще один значимый обертон в смысловой палитре метафоры  «жизнь  –  кино»  у  Рейна  вносится  стихотворением  «Забытый  фильм»,  где  прошлое  выглядит  третьесортным  фильмом  с  банальным  сюжетом  (описание    его  перипетий  ведется  в  духе  мандельштамовского  «Кинематографа»). 

Подробнее...

Полное слияние пространства личной памяти с мемориальным пространством документальной киноленты происходит в стихотворении  «Памяти  10 марта  1966 года».  «На старой-старой хроникальной ленте» день похорон Анны Ахматовой становится  средоточием  памяти  о  ней  и  всех  «друзьях  последнего призыва».

Подробнее...

Близким, как и у всех формалистов, к футуристически-конструктивистскому взгляду  на  кино  является  взгляд  Ю. Н.  Тынянова,  подчеркивающего в кино  именно  свойство  радикально  преобразовывать  реальность,  абсолютно  трансформируя  в  своей  эстетике  такие  базовые  категории, как пространство, время, слово:  «Кино разложило речь. Вытянуло  время. Сместило пространство. И поэтому оно максимально.  Оно действует  большими числами. /…/ Мы – абстрактные люди. Каждый день распластывает нас на 10 деятельностей. Поэтому мы ходим в кино» [Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка. Статьи. – М.: Советский писатель,  1965. – 304 с., с. 322].   

Подробнее...

Своеобразным проявителем диаволической пустоты реальности,  наглядным выражением этой пустоты является кино для А. Белого. Именно в  таком  духе  трактует  он  кинематограф  в  статье  «Город»:  «Синематограф  царствует в городе, царствует на земле. /…/ Синематограф переступил границы  реальности. Больше, чем проповедь ученых и мудрецов – наглядно он показал всем,  что такое  реальность.  Она – дама, хворающая  насморком:  чихнула  и  лопнула. А мы-то, державшиеся за нее,  – мы-то где?» (цит. по: [Чалмаев В. А. Воскресивший слово… (В художественном мире Алексея  Ремизова) // Ремизов А. М. Неуемный бубен. Роман, повести, рассказы,  сказки, воспоминания. – Кишинев: Литература артистикэ, 1988, с. 109]). 

Подробнее...

Наконец, качественно новой функциональностью в «элегическом эпосе» Рейна наделяются приемы кинематографической поэтики. Усиление «кинематографичности» поэтического  текста  можно,  по  нашему мнению, связывать также с акмеистической поэтикой.

Подробнее...

Не столько сознательным введением своего текста в ахматовский  контекст,  сколько  принадлежностью  к  тому  же,  что  и  Ахматова,  руслу  семантической поэтики обусловлен еще один устойчивый прием Рейна в его  мемориальных стихах – обращение к поэтике загадки. Напомним, что Д. Сегал  убедительно развил  идею  замены  у акмеистов  и  в  семантической  поэтике  в  целом символистской категории  «тайны»  –  «загадкой»  [Сегал  Д.  М.  Русская  семантическая  поэтика  двадцать  лет  спустя.  //  Russian Studies. Ежеквартальник русской филологии и культуры. – 1996. –  Том II. – № 1. – С. 7 – 52., с.  16  –  22].

Подробнее...

Следует отметить и ряд приемов поэтики, которые сближают  мемориальную  мифологию  Рейна  с  ахматовской.  Как  и  Ахматова,  Рейн  использует  цитату,  «чужое  слово»  в  качестве  знака  памяти  о  том,  кто  был  носителем  этого  слова.  Подобно тому, как  посвящения  ушедшим  поэтам  в  «Венке  мертвым»  Ахматова  наполняет  реминисценциями  поэзии  своих  адресатов, в ряде своих мемориальных стихотворений Рейн использует тот же  прием  –  прежде всего, в  стихах,  посвященных  самой  Ахматовой. 

Подробнее...

Другим постоянным признаком ахматовского портретирования Петербурга как пространства памяти является выбор мгновенных, преходящих  деталей  и  акцентирование  именно  их  на  фоне  постоянных  и  неизменных  «примет» Петербурга.  Для иллюстрации этой мысли  обратимся  к  двум  стихотворениям –  «Ленинград в марте  1941 года» и  «Годовщину последнюю  празднуй…».

Подробнее...

В стихотворении Рейна метафора дома-жизни предстает в развернутом виде в первых стихах, где ретроспективный взгляд на жизнь сравнивается с  обнажением архитектурного плана дома при снятии фанерных перегородок во  время капитального ремонта. Благодаря этой метафоре подчеркивается важная  для Рейна и не менее важная для акмеистов идея телеологической заданности  жизни,  ее  изначально  задуманной  целостности,  обеспеченной  единством  предназначения  человека. 

Подробнее...

В унисон  Ахматовой  выстраивается  не  только  «дыхание»  этого  стихотворения, но и его сюжет: сюжет о подчинении поэта трудному «жребию»  наследника  «русской  музы»,  причем  расплатой  за  такое  «наследство»  становится  вся  прежняя  благополучная  жизнь,  абсолютно  несовместимая  с  этим трудным жребием. Как и  в стихах Ахматовой, поэт воспринимает себя  невольником  этого  жребия,  никогда  не  стремившимся  к  такой  судьбе  и  не  склонным героизировать собственную персону  (ср. у Ахматовой:  «О, кто бы  мне тогда сказал, // Что я наследую все это» [Ахматова А. Соч.: В 2-х т. – М.: Огонек, 1990, т. 1, с. 243]).

Подробнее...

Обратимся к анализу наиболее показательных, на наш взгляд, текстов  Е. Рейна, в которых реализованы начала «элегического эпоса» ахматовского  образца.  

Подробнее...

Представляется важным и то, что в прозе, современной созданию первых ахматовских опытов в этом жанре, тоже  были  аналоги  ахматовского  опыта «интимизации истории». Наиболее выразительный пример –  «Взвихренная  Русь» А. Ремизова, которую В. Чалмаев определяет как «такой сплав личных переживаний и истории, что возникает сложная многоголосая  структура повествования»  [Червинская О. В. Акмеизм в контексте Серебряного века и традиции. –Черновцы: Alexandru cel Bun, Рута, 1997. – 272 с.,  с.  20]. 

Подробнее...

В современной поэзии катастрофическое восприятие истории трансформировалось в посткатастрофическое, постапокалиптическое. Одним из наиболее ярких примеров такого мироощущения является  мироощущение  В.  Кривулина (о слиянности в его историзме чувства истории с чувством судьбы уже шла речь выше в связи с Н. Гумилевым – теперь имеет смысл вернуться к разговору о кривулинском историзме, дабы выявить и другие его особенности). В статье, посвященной памяти поэта, О. Седакова, цитируя стихотворение  «Клио»  («всех  отходящих  целуя  –  войска,  и  народы,  и  страны  //  в  серые  пропасти глаз или в сердце ослепшее глин»), говорит о его музе как о музе  истории,  но  истории  именно  современной,  посткатастрофической,  как  бы  пережившей  саму  себя  [Седакова О. А. Памяти Виктора Кривулина // Новое лит. обозрение. – М.,  2001. – № 6 (52). – с.236-242,  с.  237]. 

Подробнее...

Однако осмысление исторической перспективы и в поэзии акмеизма, и в современной поэзии, естественно, не сводится к трансформациям мотива смены поколений. И Ахматовой, и Мандельштаму было свойственно  воспринимать свою эпоху в контексте развертывания процесса мировой  истории,  видеть  место  своего  поколения  именно  в  динамической  исторической  перспективе.

Подробнее...

Свойственный Бродскому ужас перед «племенем младым» не является к  тому  же особенностью  только его  индивидуального  мирочувствования.  Хоть  этот ужас и вписывается в круг Бродскому свойственных мотивов  (как это и  выявляет А. Ранчин, см.: [Ранчин А. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Бродского. – М.: Новое литературное обозрение, 2001. – 464 с., с. 23 – 36]), но то же чувство можно найти и у Льва Лосева...

Подробнее...

У  Ахматовой  мотив  «нового  поколения»,  образы  детей  именно  как  символов «грядущей смены» появляются в мажорном – противоестественном  для нее – ключе в тех вынужденно появившихся стихах, и поэтика, и мотивы  возникновения  которых  исключают  академический  комментарий  и  свидетельствуют только о безграничном страдании и отчаянии.

Подробнее...

У Ахматовой трагическая погруженность в контекст истории принимает  иную  форму,  главными  образными  воплощениями  которой  становятся  Китежанка, Лотова жена, плакальщица, а главной функцией бытия в истории  становится  сохранение  памяти  об  утратах.  Естественное  течение  времени  деформируется  как  катастрофическими  событиями,  в  силу  своей  сверхзначимости  не  отодвигающимися  в  прошлое,  а  продолжающими  воздействовать  на  настоящее  и  будущее  («Поэма  без  героя»,  «Путем  всея  земли»), так и самой памятью, которая выступает не только формой сохранения  утраченного, но и основой механизма «подмены» реального «биографического»  времени жизни содержанием памяти.

Подробнее...

Вместе с тем, мотив разорванности цепи поколений выходит у Бродского  на еще одну точку пересечения с Ахматовой и Мандельштамом – на проблему  не только деформированности отношений между разными поколениями, но и  деформированности  представлений  о  возрасте,  о  естественном  соотношении  времени жизни человека с природным временем.  

Подробнее...

После  Ахматовой  и  Мандельштама  взаимодействие  со  временем  в  контексте катастрофы в наиболее полной мере отражено и в лирическом герое  И.  Бродского.  Со  свойственным  ему  стоицизмом  Бродский  пытается  выработать  позицию  внутреннего  сопротивления  катастрофизму  времени,  подразумевая под этим не столько вызов своей эпохе, попытки поединка с ней,  сколько  мужественное  игнорирование  ее,  то,  что  Ахматова  определяла  как  «великолепное презренье». «Я жизни своей не люблю, не боюсь, // я с веком  своим ни за что не борюсь» [Бродский И. Сочинения в четырех томах. – Т.т. 1 – 4. – СПб.: Культурно- просветительское общество  «Пушкинский фонд». Издательство  «Третья  волна» (Париж – Москва – Нью-Йорк). – 1992 – 1995, т.  1, с.  190], – сформулировал он в качестве  кредо еще  в  1962  году.

Подробнее...

Характерно,  что  едва  ли  не  единственный  случай,  когда  Бродский  отступает от своей мировоззренческой позиции, основанной на дегуманизации  метафизического  времени,  и  вступает  с  акмеизмом  в  диалог  не  только  на  «языке акмеизма», но и с мировоззренческих позиций, близких акмеистам,  –  это  стихотворение  «На  столетие  Анны  Ахматовой»  (1989). 

Подробнее...

Как и у Бродского, у Мандельштама здесь основные функции возложены на телесные образы; основная «среда», в которой  разворачивается  сюжет  о  гибельной любви, – вода; есть и мотив гибели слова («не звучит утопленница-речь»), и мотив жертвы во имя любимой, готовность к которой у обоих поэтов  выражена с помощью формулы «за тебя» («наглотаюсь в лесах за тебя свинцу»  у Бродского; «за тебя кривой воды напьюсь» у Мандельштама).

Подробнее...

Более специфично принцип деформации реализован у Бродского в теме  любви.  Античная  традиция  сопряжения  любви  с  болезнью,  безумием  и,  наконец,  со  смертью  (то  есть,  по  сути,  с  деформацией  в  самом  широком  смысле) находит в его любовных стихах новое воплощение в целой веренице  телесных  образов.  Как  и  изгнание,  любовь  в  стихах  Бродского  предстает  прежде  всего  физически  преображающей  человека  силой  –  в  равной  мере  могущей  быть  и  силой  творения,  и  силой  уничтожения. 

Подробнее...

В разработке  категории  телесности и  – шире  –  вещности в связи с  проблематикой  времени  и  бытия  в  истории  завершителем  акмеистической  традиции  во  многом  вновь  оказывается  Бродский.  О  значимости  понятия «вещь»  в  мире  Бродского  говорят  все  его  исследователи  (Ю.  Лотман, А.  Ранчин,  С.  Ставицкий  и  др.).  В  целом  в  семантике  вещи  у  Бродского  исследователями  выделяется  неизменность  вещи,  делающая  вещь  неким  материальным знаком вечности (Ранчин, Ставицкий), а также выделяется ряд  оппозиций, в которые вписана вещь в художественном мире Бродского (вещь –  пространство;  вещь    –  слово).  Ю.  М.  Лотманом  указывается  и  на  связь  вещности в поэзии Бродского с вещностью акмеистов  [Лотман Ю. М., Лотман М. Ю. Между вещью и пустотой (Из наблюдений над поэтикой сборника Иосифа Бродского «Урания») // Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. – СПб.: Искусство – СПБ, 1996. – С.731 – 746., с.  731 – 732].

Подробнее...

Принцип деформации у Мандельштама  развит  абсолютно  по-своему. Прежде всего, у него более детально, чем у Ахматовой, разработан  «телесный» код в теме истории («века»). Не только в контексте исторической  проблематики,  но  и  на уровне  самых  общих  глубинных  основ  творчества  в  поэзии Мандельштама  телесность  является  одной  из  основополагающих  категорий. 

Подробнее...

Тема  Слова  –  плоти  в  ее  исконном  христианском  звучании  также  испытывает у Ахматовой влияние принципа  деформации  – прежде всего,  во  множественных  метафорах  слова,  испытывающего  телесную  пытку,  слова,  терзаемого, как плоть (напомним мандельштамовский тезис 1921 г.: «В жизни  слова наступила героическая эра. Слово – плоть и хлеб. Оно разделяет участь  хлеба  и  плоти:  страдание»  [Мандельштам О. Соч.: В 2-х т. – М.: Худ. лит., 1990,  т.  2,  с.  170]). 

Подробнее...

Начиная  с  «Приговора»  интонация  растерянности  и  формулы,  демонстрирующие бессилие рассудка перед происходящим, сменяются новой  вариацией мотива отчаяния: в трех последующих стихотворениях («Приговор»,  «К  смерти»,  «Уже  безумие  крылом…»)  звучит  отказ  последовательно:  от  памяти и души («Надо память до конца убить, // Надо, чтоб душа окаменела»),  затем от жизни («К смерти») и, наконец, от рассудка, который в стихотворении  «Уже  безумие  крылом…»  должен  уступить  безумию  и  жизнь,  и  память  героини.

Подробнее...

В полной же мере идея памятника как памятника страданию в «Реквиеме»  развертывается  всем  ходом  лирического  сюжета  финального  стихотворения  «Эпилога»  («Опять  поминальный  приблизился  час…»).  Сам  пластический  образ описанного в нем памятника тяготеет к образу Богородицы – не только  вечному  символу  Матери,  потерявшей  Сына,  но  и  всеобщей  заступницы,  печальницы  обо  всех  страдальцах. 

Подробнее...

У Ахматовой универсальным символом деформации становится образ Лотовой жены – ключевой в ахматовской поэзии эпохи «промежутка» 1920-х годов, а затем этот принцип деформации развивается в поэтике  «Реквиема»,  стихов цикла  «Из заветной тетради»,  «Поэмы без героя», поздних набросков  драмы «Энума элиш».

Подробнее...

Посткатастрофическая раздробленность мира, хрупкость и  незакрепленность  человека  в  нем  обусловливают  в  акмеизме  также  особый  статус  категории  телесности.  Тактильный  контакт  с  миром  в  постапокалиптическом  бытии  –  точечный,  фрагментарный  –  это  один  из немногих  оставшихся  путей  фиксирования  образа  мира.  Устоявшейся  его  картины  нет,  поэтому  и  в  существовании  собственной  жизни,  и  в  существовании  мира  можно  убедиться  только  плотью. 

Подробнее...

Однако между полюсами акмеизма и постмодернизма  пролегает целый  корпус  поэтических  текстов,  в  которых  постисторическая,  постапокалиптическая  позиция  пребывания  во  времени  запечатлена  в  трагедийном  ключе,  но  как без  постмодернистской  игровой  отстраненности,  так и без акмеистического чувства активной вовлеченности в катастрофический  процесс истории – по той причине, что катастрофы уже произошли и теперь  человеку остается отнюдь не  «золотая забота, как времени бремя  избыть», а  скорее забота вновь обрести это  «избытое» время, дать ему голос, найти для  него слова, отвечающие состоянию мира  «после Аушвица».

Подробнее...

Рассмотрим  некоторые  особенности  художественного  восприятия  времени  у  Ахматовой  и  Мандельштама,  которые  собственно  и  формируют  модель времени катастрофического.

Подробнее...

Историзму А. Ахматовой посвящена специальная работа В. Н. Топорова, а отношения и Ахматовой, и Мандельштама со временем, эпохой неоднократно затрагивались в ахматоведении и мандельштамоведении под разными углами зрения (В. Виленкин, Б. Гаспаров, М. Гаспаров, В. Жирмунский, Л. Кацис, Ю.  Левин, И. Месс-Бейер, В. Мусатов, О. Ронен, Н. Струве, Р. Тименчик, А. Хейт и др.). Наша задача теперь – выявить в поэзии  2-й  половины  ХХ  в.  модифицированные варианты форм историзма Ахматовой и Мандельштама.

Подробнее...

***

Яндекс.Метрика

*****

*********